Оценивая «Краткий курс истории ВКП(б)» 1938 года, Лев Троцкий заявил, что для опровержения хотя бы главных фальсификаций этой небольшой книжки понадобиться несколько тысяч страниц. И действительно. Еще только готовясь к написанию настоящей статьи, я заметил, что она неудержимо стремиться разрастись до размеров энциклопедии. Неизбежные экскурсы в более или менее далекое прошлое грозили полностью погрести под собой главную задачу — обоснование актуальности современного антисталинизма. Очевидно, что определенные отсылки к истории просто обязаны присутствовать — без понимания «вчера» нельзя и рассчитывать на ясную оценку «сегодня», а значит и на предвидения «завтра». Однако их избыток грозит не только (и не столько) разрастанием объема работы, сколько ее неизбежным смещением в область истории, — а именно это я считаю в корне ошибочной трактовкой противоречия «троцкизма и сталинизма». Пришлось пройти по тексту со скальпелем, в результате чего я не везде смог избегнуть другой крайности — видимой бездоказательности суждений. Заинтересованных читателей, мало знакомых с историей, могу отослать к замечательному циклу работ В. З. Роговина и, конечно, работам Троцкого, где они смогут отыскать самую богатую аргументацию вкупе с фактическим материалом.

В сегодняшнем левом движении (как и в общественном сознание вообще) умещается самый широкий диапазон мнений по проблеме сталинизма. От фанатичного преклонения до яростного отторжения, включая стыдливое замалчивание (самый, наверное, распространенный вариант) и своего рода недоуменное примирительство, обычно претендующее на роль какого-то «абсолютного» коммунизма par exellеnce стоящего над мелочными спорами и фракциями. Именно из последнего лагеря нередко доносится: «Зачем нужны эти расколы, от них лишь вред, ведь цель-то у нас общая: Неужели нельзя работать вместе на той почве, что нас объединяет, а не на той, что раскалывает…» Раскол, конечно, вещь вредная. Но вреден он лишь в том случае, когда под ним нет никакой реальной почвы. Со стороны поверхностного наблюдателя наши противоречия со сталинистами могут выглядеть именно так: копание в пыльных архивах истории, ненужное ожесточение на почве чисто теоретических разногласий, зацикленность на личных характеристиках давно уже мертвых вождей…

Приходиться признать, что каждый из этих упреков — история, теория, вожди — лишь подчеркивает интеллектуальную, скажем так, несостоятельность их авторов, хотя и по разным причинам. Право слово, хорош революционер, стоящий «вне» теории и истории, стало быть, вне всякой умственной деятельности вообще!

Припомним недавнюю катастрофу на шахте в Ростовской области. Журналисты писали, что в отрезанной от выхода группе шахтеров возник спор, в каком направлении двигаться, чтобы спастись. В итоге группа разделилась. Предположим, что в момент спора раздается голос: зачем это разногласие, оно нас только раскалывает, главное — идти, идти всем вместе!: Ведь все мы хотим выбраться, не так ли? Назвать этот голос «голосом истины» было бы затруднительно. «Однако, — возразят нам, — в конце концов, спаслись обе группы шахтеров. Вопрос только во времени». Не только. Представьте, что вожаки одной из групп, заведя ее в тупик, объявили бы: все, путь успешно завершен, мы спаслись. А ведь именно таким образом поступила сталинская бюрократия, объявив в 1936 году социализмом собственную уродливую диктатуру. Здесь и кроется корень «отвлеченных» теоретических споров о социальной природе СССР.

Строго говоря, «историчность» разногласий есть вполне весомый аргумент в пользу актуальности современного антисталинизма. Ведь если разногласия по определенному вопросу не утихают уже более полувека — не есть ли это лучшее свидетельство тому, что в облике прошлого на нас смотрит сегодняшний, а то и завтрашней день?

Здесь происходит точно то же, что и с событиями 1917 года. Хотя во времени они отстоят еще дальше, чем борьба сталинизма и троцкизма, однако они не перестают быть существенной частью левых идей и левой пропаганды. А призывы сдать историю Революции в архив, сами по себе лучше всего разоблачают идейные позиции того лагеря, из которого они исходят.

Впрочем, обращение к истории само еще не ограничивается только лишь «обращением к мертвым». Личности идеологов, конечно, важны для более полного понимания созданных ими концепций, однако блуждание в трех соснах, пусть даже, таких грандиозных как Ленин, Троцкий или Сталин, никогда не выведет на дорогу серьезных исторических обобщений. В этом случае мы обречены оставаться на «кухонном» уровне диссидентско-перестроечных рассуждений, сводящих феномен сталинизма к тому, что Сталин был плохой и потому проводил плохую политику. Но ведь именно на этом жалком уровне и зациклилась аргументация «коммунистов par exellеnce» и прочих постсталинских молчальников! «Тот, кто не знает истории, обречен вечно, ее повторять».

Презрение к теоретическим спорам по сути своей грешит узколобым прагматизмом. Стоит ли объяснять, что для марксиста теория есть важнейшее орудие преобразования действительности. Так, во всем Полном собрании сочинений Ленина едва ли можно найти хоть одну чисто теоретическую работу. Этот великий революционер даже на самый отвлеченный философский вопрос всегда смотрел через призму практики, в то время как практическая его деятельность была лишь производным глубочайшей теоретической проработки. И большевистская практика дала наилучший критерий истинности такого подхода.

Бесспорно, некоторые антисталинистские группы склонны злоупотреблять организационными выводами из чисто теоретических разногласий. В первую очередь я имею в виду пресловутый вопрос «социальной природы СССР» — болевую точку марксистского антисталинизма. Однако в глобальных масштабах — неужели возможно отрицать принципиальную важность и, главное, практическую актуальность этого вопроса? Ведь дело по существу идет о решении стратегической задачи революционного движения — о том, в какую сторону идти: назад, к известным уже формам и отношениям, — или же вперед?

Сталинизм такого вопроса не может ни решить, ни даже поставить. Заимствованных из марксизма разрозненных идеологем здесь недостаточно, а такой вещи как теория сталинизма просто-напросто не существует. И вот почему.

Понимание современного сталинизма немыслимо без уточнения той амбивалентности, что кроется в самом термине. Понятие «сталинизма» традиционно употребляется в двух значениях, и значения эти совершенно различны, чуть ли не противоположны. Во-первых, — политическая, экономическая и социальная система, выстроенная в СССР к концу 30-х годов и за небольшим исключением сохранившееся вплоть до реставрации капитализма. Во-вторых, — собственно современное движение и его идеология, без изменений скопированная, из учебников середины прошлого века. Иные сталинисты, правда, готовы, пожалуй, отстраниться от «крайностей» насильственной коллективизации или 1937 года (сподобились-таки! Прямо Папа Римский, осудивший «крайности» Инквизиции на заре XXI века!). Но здесь они удивительным образом смыкаются с некоторыми буржуазными демократами, тратящими весь свой пыл на разоблачение сталинских преступлений, оставляя в неприкосновенности главное — общественную систему сталинизма. И это не случайно. И те, и другие вполне лояльно к зданию, возведенному Сталиным — обществу со строго иерархической структурой, закрепляющей неравенство, и командно-бюрократической системой управления.

Особенность сталинской системы состояла в исключительном противоречии между ее реальной сущностью и провозглашавшейся ею идеологией. Масштабы этого противоречия не имеют аналогов в человеческой истории, помимо, разве что, мусульманской секты исмаилитов, созданной тайными врагами ислама, но существующей и по сей день. Невольно приходят на ум слова Ницше: «Иногда необходима только перемена личностей: в сыне делается убеждением то, что в отце было еще ложью». Собственной идеологии сталинизм не создал (в отличие от марксизма, либерализма, анархизма и т.д.). Бюрократическая каста по природе своей безыдейна, точнее, принимает покровительственную окраску тех идей, силой и именем которых она осуществляет управление. Вырвав власть из рук революции, она просто не могла обнаружить свои истинные побуждения. Это грозило бы ей гибелью. Более того — абсолютно не интересуясь марксизмом (разве что в качестве инструмента управления), бюрократы зачастую вполне искренне считали себя марксистами. Любая попытка мало-мальски серьезно углубиться в работы теоретиков, которым воздавались официальные почести, проводила к неизбежным столкновениям идей и практики бюрократического властвования. Противоречия такого рода без труда разрешались путем издания работ классиков в жестко цензурированном виде.

Здесь самое место для возражения: а что же сегодняшний сталинизм? Если сталинизм «советский» маскировал свои бюрократические махинации прогрессивной марксистской фразеологией, мало заботясь о противоречиях между словом и делом, то столь ли важно сегодня, какова реальная сущность этого благополучно сгинувшего режима? Не являются ли правоверные последователи сталинизма нынешнего лишь приверженцами того же, пусть чуточку деформированного, марксизма — ведь ницшевская «перемена личностей» уже произошла?

На самом деле, конечно, можно считать современный сталинизм какой-нибудь уродливой ветвью казарменного коммунизма, а можно и не считать, это не так уж важно. Важно другое. Как я уже отмечал, любой сталинист, фанатично убежденный в абсолютной тождественности взглядов Маркса, Ленина и любимого своего «Тараканища»; будет обязательно испытывать пиетет к структуре советского общества 30-50-х годов, хоть и не понимая его истинной природы. Такое общество будет его идеалом, заслуживающим непременного претворения в жизнь. А как же? Крабы были (не для всех, правда), троцкистов не было, а еще был мудрый вождь и чуть менее мудрый парторг. «Все вернем!» — заклинает лозунг РКРП. И ведь могут. Quod et demonstrandum.

«Просвещенный» сталинист, скажем Р. Косолапов, может возразить: «История в том виде: не может повториться», правда, как-то мимоходом и неубедительно. (Оно и понятно: не отпугнуть бы массу бабушек и дедушек, жаждущих повторения именно «в том виде»). Но как-то и раньше догадывался, что сил у нынешних сталинистов поменьше, чем у черного мага из книжки Роберта Говарда, что собирался воссоздать в реальности мир, сгинувший тысячи лет назад «с его башнями, чародеями и жестокими повелителями — такой же как был: Он покорит мир и потоками крови смоет современность, чтобы вернуть прошлое». Хотя последняя фраза здорово смотрелась бы как эпиграф данной статьи, не так ли?

А теперь серьезно. Нет и не может быть такой реакционной силы, которая возродила прошлое во всей его полноте (или худобе). История на месте не стоит. А потому, хотят того сталинисты или не хотят, — вернуться в 1937 год им не удастся. Однако вот что следует иметь в виду. Форма связана с содержанием в гораздо большей степени, чем это может показаться на первый взгляд. Да, противоречие формы, похищенной у большевизма, и нового содержания являло собой главную отличительную черту сталинской системы. Но противоречие это было настолько антагонистическим, что содержание просто не могло не исказить форму, до того не по нему она была скроена. Оставим в стороне политику с экономией и приглядимся повнимательней к идеологии, по сей день разделяемой всеми оттенками сталинизма. Здесь-то и кроется важнейший фактор, неумолимо влекущий сталинистов по старому пути, каковы бы ни были их субъективные намерения. Можно «критически» относиться к сталинским преступлениям, можно убрать в кладовку плакат с усатым душегубом, что же останется? Не командно-казарменные методы, ибо сталинизм вполне допускает апологию собственничества (как и было в плоть до 1929). Не национал-шовинизм — он не причина, а следствие. Оригинальной и неотъемленной основой сталинистской идеологии была и остается концепция социализма в отдельно взятой стране.

Строго говоря, назвав эту концепцию «оригинальной»; я несколько польстил бюрократическим схолостам. Даже на свежую форму для их ревизионистской стряпни — и то не хватило канцелярского вдохновения! Как показал Троцкий, автором доктрины социалистической автаркии был малоизвестный немецкий оппортунист Г. Фольмар.

Тем более ошибочно думать, будто «социалистическая автаркия по сталински» была чистым плодом кабинетных изысканий. Напротив, именно насущные интересы нарождающейся бюрократической олигархии и побудили ее развернуть в 1924 г. это реакционное знамя, означавшее по существу предательство программы большевизма и завоеваний революции. Рамки нашей статьи слишком узки для описания всех социальных процессов, сопутствовавших идейному перевороту. Отметим главное. Группируясь вокруг знамени «социализма в одной стране» бюрократия с одной стороны выражала свою полуосознанную тягу к закреплению внутреннего статус-кво: положения осажденной крепости, а с другой — протягивала оливковую ветвь мира международному капиталу. И капитал не замедлил ее принять, тем более, что свою лояльность советская бюрократия неоднократно подтверждала предательством революций в других странах.

Свое значение концепция социализма в отдельной взятой стране имела и в политической сфере. Объявив изолированный социализм возможностью бюрократия неизбежно пришла к следующему уровню фальсификации, объявив его реальностью. Однако эта реальность была нищенской и деспотичной реальностью Советского Союза 30-х годов. Ничего вреднее придумать было уже невозможно. Ведь таким образом то, что могло быть моральным стимулом отчаявшихся масс («Не жди, сложа руки, мировую революцию, а бери и строй социализм»), вылилось в величайшую в истории деморализацию. Последствия ее мы расхлебываем до сих пор. И. Дойчер заметил: «Миф о социализме в одной стране породил, таким образом, новый, еще более грандиозный миф — миф о несостоятельности социализма». Буржуазные идеологи ухватились за него с примерной готовностью. «Видите, — внушали они трудящимся всего мира, — вот за что вы боретесь; вот, что ждет вас в случае победы красных». «Да-да, — подхватывала „коммунистическая” бюрократия, -именно это вас и ждет».

И это были не пустые слова. Нужно подчеркнуть, что контрреволюционная роль сталинизма вытекала вовсе не из злонамеренности или тайного заговора советской номенклатуры. Свою реальную историческую роль они понимали, вероятно, меньше, чем любая другая правящая верхушка. Но тем решительней действовал их непререкаемый социальный инстинкт. Опыт многочисленных революций ХХ века показал, что те процессы, на которые опирается сталинизм, вовсе не являются специфически российским явлением, не зависящим ни от революционной программы, ни от действий руководителей. Силы, деформирующие победившую революцию изнутри, сравнимы по своей мощи с тем, что действуют на нее снаружи. Можно сказать, что любая революция ставится Историей перед дилеммой: либо развернуться на международной арене, либо «свернуться» в процессе бюрократического перерождения. Какой путь открывает доктрина «социализма в отдельно взятой стране» — пояснять не приходиться. Правда, степень такого «свертывания» в разных случаях неодинакова, но сам факт вряд ли можно оспаривать. Иначе не объяснить, почему ряд непохожих друг на друга революций завершился поразительно схожими результатами. Влияние СССР было, конечно могущественным (и кое-где решающим), но вовсе не единственным фактором.

Сказанное выше не означает, что всякая революция, оказавшаяся под влиянием сталинистов, в силу какой-нибудь мистической предопределенности обречена на повторение трагического пути Советского Союза. При достаточно мощном и целеустремленным международном революционном подъеме, она еще может преодолеть силы, влекущие ее к национальному ограничению. Однако эта возможность возникает только благодаря непосредственному движению революционных масс и вопреки сталинистским вождям, которые должны будут сделать все от них зависящее для удержания революции в самых узких рамках — или же: перестать быть сталинистами.

Я уже говорил, что политическая система сталинизма была отмечена вопиющими противоречиями формы и содержания. Не меньшим, а большим противоречием был антагонизм политико-экономический: между прогрессивным базисом советского общества (обобществление средств производства, плановое хозяйство, социальные гарантии) и реакционный политической надстройкой (господство бюрократии). Именно в силу этого антагонизма бюрократия не могла удовольствоваться ролью «нечестного сторожа» при общественном достоянии, а стремилась к более прочной форме закрепления своего господства. А такой формой могла оказаться только реставрация капитализма — процесс, в подробностях предсказанный Левой оппозицией еще в 20-х годах. (Напомним, что ни один из десятков американских институтов футурологии ни в одном из своих прогнозов даже близко не подошел к такой возможности, пока она не стала в повестку дня). Процесс этот был закономерным итогом советского Термидора. Только в свете конечного пункта становится ясной железная историческая необходимость, влекущая сталинский режим по нисходящему пути реакции. Даже кошмар 1937 года, рассматриваемый в отдельности, мог бы быть «полбеды», если бы «беда» капиталистической реставрации не была его прямым следствием, причем не в отвлеченно-социологическом, а самом прямом смысле: три четверти старой чиновничьей элиты непосредственно перешли в состав буржуазной элиты. Перешли, сохранив нравы, традиции и навыки управления. Реформировались в «нормальный» капитализм в России окончательно победив Революцию.

Как результат этого мы можем наблюдать парадоксальную ситуацию, когда образ Сталина, имеющий мало общего с реальностью, одновременно превозносится и официозной пропагандой и немалым числом «левых». И если для официоза Сталин является «первым среди главных», знаменем Порядка, явившегося на смену революционному хаосу (что, в сущности не столь далеко от истины),–то «левые» персонифицируют в нем, скорее некоторые личные и общественные настроения.

Отчасти это «заслуга» наших либералов, которые, стращая с конца 80-х годов весь народ призраком «Тараканища», добились того, что с его именем стало ассоциироваться все хорошее, что было в СССР. И в этом смысле подъем неосталинизма вполне закономерен. Добавим сюда имперские, реваншистские настроения, где Сталин выступает как синоним «Великой России», что бесспорно так и есть. Правда, сама по себе категория «величия» может применяться в любой связи — Гитлер тоже был, бесспорно, велик, иначе он бы не добился роли главного злодея истории. А быть великим могильщиком революции — дело малопочетное.

Нередко сталинизм привлекает своей нарочитой жестокостью, суровой романтикой «казарменного коммунизма», культом прямой и грубой силы. Жестокости в нем, и правда, хоть отбавляй хотя более от казармы, чем от коммунизма. Как-то я видел рисунок в сталинистской газете: подтянутые энкэведешники (явно не чекисты) звонят в дверь, а ниже надпись: «Кошмар нынешних реформаторов». В этом — все убожество современного сталинизма. Автор запамятовал, видно, что НКВД арестовывало и расстреливало не буржуев и дворян, не «реформаторов», а большевиков, и это исторический факт. Не знать этого нельзя. Но насколько приятнее сталинистскому глазу молодцеватые службисты!

Революция тоже была сурова, а временами безжалостна к врагам рабочего класса. Слово «Чека» до сих пор внушает буржуям трепет. А главное — она действовала как орудие в руках революционных масс. Сталинизм — производная государственного аппарата, и живая деятельность масс вызывает у него опасения. Великолепные энкэведешники — другое дело. Борьба аппарата против трудящихся — вот их стихия.

И что же революционного, что же марксистского, что же коммунистического осталось в сегодняшнем сталинизме? Фразеология да чьи-то субъективные устремления? Мы, конечно, не считаем искренних рядовых сталинцев нашими врагами и всегда готовы к товарищеским отношениям — но с тем большей силой мы должны разоблачать заблуждения и прямую ложь сталинизма. Нужно в полной мере понимать, куда влечет эта идеология — назад и вниз. Человечество поднимается вверх мучительно, временами скатываясь, разбиваясь в кровь, теряя силы и время. Беззаботно гулять можно только по ровному месту. А подъем — вещь тяжелая. И только собрав воедино всю свою волю, весь опыт, всю смелость и решимость, можно рассчитывать на то, что завтрашняя революция не окажется очередной героически-бесплодной попыткой достичь вершин Нового, разумного и справедливого общества.