Эксплуатация труда и присвоение прибавочного продукта трудящихся масс господствующими классами — это вполне закономерные процессы для всех классовых хозяйственных формаций. Столь же закономерно для них и противодействие трудящихся этой эксплуатации, хотя формы развивающейся на этой почве классовой борьбы весьма различны на разных этапах хозяйственного развития. На кульминационных вершинах классовая борьба проявляется в столь активных формах, как, скажем, восстание рабов, поднятое Спартаком в рабовладельческом Риме, или крестьянские войны в эпоху феодализма, подобные грозным восстаниям времен Степана Разина и Емельяна Пугачева в крепостной России, или, наконец, как вооруженное восстание московского пролетариата в 1905 г. Такие острые формы классовой борьбы эксплуатируемых народных масс оставляют глубочайшие следы в истории, несмотря даже на то, что шансы их на успех в борьбе с гораздо более организованным и лучше вооруженным врагом невелики. Но между восстаниями протекают столетия, а классовая эксплуатация не прекращается ни на час. И повседневный отпор ей не может проявляться в столь острых формах.

Однако б арсенале повседневной борьбы трудящихся против эксплуататоров имеются и другие формы классового сопротивления, гораздо более пассивные, но все же в известных условиях достаточно эффективные. Рабы спасались от своих господ только бегством. Крепостные тоже широко пользовались при всякой возможности этим спасительным средством. н, скажем, в уральских вотчинах Строганова в 1715 г. при наличии 44643 ревизских душ крестьян недосчитывалось 33235 душ мужского пола «в бегах и в мире скитающихся». В бегах спасалось здесь, стало быть, свыше 42% всего состава его вотчин. Но это легко удавалось сделать на таких удаленных окраинах страны, как Урал. А в центре крепостные, если не могли сбежать, то, экономя свой труд для своего надела, отдавали на барщине лишь предельный минимум своего подневольного труда. И с полным сознанием своей правоты они, по свидетельству Радищева, признавались ему, что даже «грешно» бы было так же работать на барина, как они работали в своем личном хозяйстве. На первый взгляд такой убежденный саботаж крепостного хозяйства помещиков как будто слишком слабое оружие против могущественных феодалов. Но если вдуматься поглубже, то его роль в падении феодализма имела решающее значение. Ведь он автоматически тормозил потенции феодализма.

У пролетариев нет своего надела. Они работают чужими средствами производства, умножая их в чужих интересах. Но чем быстрее растут и сосредоточиваются в больших массах эти средства производства, превращаясь в капиталы буржуазии, тем теснее сплачиваются в большие, все более организованные и сознательные коллективы рабочие, обслуживающие эти средства производства своим наемным трудом. А вместе с тем становится все более действительным важнейшее защитное оружие пролетариата — коллективный сговор, именуемый «стачкой», и прекращение работы, т. е. забастовка. Стоит лишь овладеть этим оружием в современных условиях по-настоящему, и пролетариат становится решающей силой. Рабочим не нужно никуда бежать от своих эксплуататоров. Им достаточно, оставаясь у своих орудий труда, лишь дружно скрестить на груди свои мозолистые руки и вздохнуть полной грудью. И это сразу остановит все машины и дезорганизует все возможности даже сильнейшего врага.

Легко себе представить такую картину. Всеобщая забастовка. В карманы буржуазии уже не льются потоки процентов и дивидендов, но с каждым днем умножаются неустойки, убытки от простоя дорогих машин и скоропортящихся материалов. И мало того, остановился весь транспорт и прекратился привоз из деревни в крупные центры всех жизненных припасов, на работают водопровод, почта и телеграф, телефон и радио, нет газет, погас электрический свет. В панике жандармы и полиция. Волнуется военное начальство за спокойствие в казармах. Теряют головы обезвреженные министры, не имея никакой возможности даже вызвать из гаража свои машины. А на заводах уже идут выборы в Совет рабочих депутатов — это новое правительство пролетарской диктатуры.

Но не сразу и пролетариат выковывает для себя столь мощное классовое оружие. Сначала забастовочное движение развивается крайне туго. Стачка рассматривается как ужаснейшее преступление не только против хозяина, но вместе с тем против царя и бога. Забастовщиков преследуют, сажают в тюрьмы, заковывают в кандалы, отправляют на каторгу, ссылают. И это служит хорошей школой не только экономического, но и политического воспитания рабочих масс. А система высылок на родину и в разные самые дальние от столицы края наиболее упорных забастовщиков распространяет их опыт по всей стране. Еще не написана история рабочего движения в нашей стране, хотя уже собран и опубликован богатейший архивный материал на эту тему. Но хочется все же предложить читателю хотя бы самый краткий обзор забастовочного движения в капиталистической России. Без него нельзя и представить себе развития капитализма с промышленным переворотом, периодическими кризисами и всеми прочими закономерными следствиями этого развития.

Отдельные забастовки и рабочие волнения имели место и в эпоху феодализма, в мануфактурный период развития капиталистической промышленности. И в соревновании мануфактур с вольнонаемным и подневольным трудом они, несомненно, сыграли положительную роль. Невыгодность подневольного труда усугублялась непрерывными волнениями рабочих на посессионных мануфактурах из-за много более низкой на них оплаты труда. И это ускоряло ликвидацию таких мануфактур или перестройку их в фабрики с вольнонаемным трудом.

Однако о рабочих волнениях дореформенной эпохи у нас, к сожалению, еще очень мало подытожено конкретных данных. Ценную сводку таких данных о коллективных выступлениях рабочих перед реформой 1861 г. дает, например, Р. Е. Рутман в своей «Хронике рабочего движения», но и она охватывает лишь события с 1850 по 1860 г. В этой сводке, по опубликованным и архивным источникам, приводится перечень 329 выступлений рабочих, включая и коллективные их жалобы в различные инстанции. Отбирая из этого перечня лишь такие конфликты, в которых рабочие не ограничивались одной лишь подачей жалоб, мы подсчитали по годам и видам число этих конфликтов и общее число учтенных в них участников, а там, где оно не было дано, попытались учесть его хотя бы приблизительно по средним нормам участия рабочих во всех известных нам случаях. Результаты этих подсчетов даны в табл. 1.

Максимум конфликтов падает в этой сводке на, 1857 кризисный год: всего 45, в том числе 21 без данных о числе участников; максимум участников — на последний перед реформой год. Из числа учтенных участников движения на 1851–1855 гг. приходилось 6642 рабочих, а на следующее пятилетие уже 25702, т. е. почти в 4 раза больше. Главнейшими причинами этих конфликтов были вообще «тяжелые условия труда», что прежде всего отмечается в 38 случаях волнений, в частности «низкая оплата труда» с требованиями ее повысить вызвала 51 случай, частые задержки в оплате труда, на месяцы и даже на целый год и неправильные расчеты — 36 случаев, чрезмерные штрафы и высокие вычеты даже за дни болезни — 15 случаев, недостаточный отпуск провианта, гнилая мука, плохая пища — 19 случаев, повышение и без того непосильных уроков труда —И случаев, шипение праздничного отдыха — 6 случаев. Отмечалась в ряде жалоб рабочих и эксплуатация детей и женщин, а также необеспеченность престарелых рабочих. Но особенно показательны для предреформенных лет решительные протесты рабочих против «притеснений» своих управителей — 39 случаев, «жестокого обращения» — 24 случая и незаконного «закрепощения» заводских рабочих — 13 случаев, а также против принуждения женщин заводского населения обслуживать на домашних работах своих заводовладельцев.

С появлением первых слухов о «скорой воле» волнения рабочих заметно участились. Среди них меньше всего было вполне организованных стачек, подобных выступлению 230 суконщиков Симбирской губернии, которые упорной забастовкой добивались уплаты хозяевами не только всей задолженности им по зарплате за проработанное время, но и за все дни 461стачки по день расчета (с 11 июня 1856 г. по август месяц). Чаще дело кончалось простым уходом с работы или даже массовым бегством рабочих с места производств. В ряде случаев рабочие бежали с целью поступления на военную службу (в 1854 г. свыше 400) и такой ценой добывали себе свободу, а когда прошел слух про волю, такие самовольные уходы и массовые побеги умножились и в шнадежде на скорое освобождение. За 1857—1860 гг. только по 7 таким оказиям ушло с работы свыше 3500 рабочих, не считая железоделательных заводов князя Голицына Пермской губ., где в ожидании манифеста о воле еще в 1858 г. волнения охватили 15 тыс. заводских крестьян.

Каждое из таких массовых рабочих выступлений, именуемых «беспорядками», представлялось, конечно, совершенно нетерпимым в условиях феодального режима. На помощь заводчикам спешили жандармы, полиция, а нередко и вооруженная военная сила. На головы рабочих обрушивались тяжкие репрессии. Их вожаки все чаще подвергались арестам, заполняли тюрьмы, шли на каторгу. Но и перебои в производстве становились все чаще и тягостнее. «Порядок» восстанавливался в одном месте только для того, чтобы подвергнуться нарушениям в двух-трех других. И старый порядок, столь неразлучный с расширенным воспроизводством все более опасных режиму «беспорядков», уступил наконец с 1861 г. свое место новой эпохе половинчатых реформ сверху.

Но и после 1861 г. заводы, обеспеченные до реформы даже в избытке подневольным трудом, работали с большими перебоями, главным образом из-за низкой оплаты труда. Так, на Каменском заводе в 1862 г. домна работала всего 145 дней из-за ухода «хороших мастеров» и недожога угля. Сокращение производства «от уменьшения числа рабочих, не изъявивших желания продолжать заводские работы по увольнении от обязательной службы», имело место и на других заводах. Двухмесячная остановка произошла, например, на Нижие-Уфалейском заводе, где рабочие «подали первый пример самовольной выдувки домны». Два месяца простояли домны я на Нижне-Сергинском заводе в 1862 г., где рабочие разошлись «в надежде найти более выгодные платы». В Пермском округе рабочие тоже два месяца не выходили на работы. А в Алапаевском округе «заводы не действовали в течение семи месяцев», что объяснялось заводоуправлением «тревожным состоянием людей при переходе от обязательного труда к вольному», а по существу было стихийной их забастовкойС. Г. Струмилин.Черная металлургия в России и в СССР. М.— Л., 1935, стр. 223.. Едва ли, однако, такие забастовки вошли в далеко не полный их учет за пореформенный период.

По сводке А. М. Панкратовой, использовавшей многотомные сборники архивных документов по рабочему движению, и другим источникам мы располагаем такими итогами забастовочного движения в России за 1861–1884 гг. (табл.2).

Рабочие «волнения», подсчитанные в табл. 2, можно рассматривать как конфликты, которые лишь благодаря попечительному вмешательству начальства, жандармов, а нередко и значительных воинских команд не завершились настоящими забастовками. На некоторых из охваченных ими заводов имели место и прекращение работ, отказы от работы в праздничные дни, требование повышения зарплаты и др. Но в большинстве случаев дело кончалось арестами «зачинщиков», судом и расправой и в лучшем случае розгами и высылкой. Стачки срывались, но уроки, преподанные царскими слугами рабочим, не пропадали. Сознание того, что и царское правительство, и все его слуги становятся всегда на сторону хозяев и отстаивают их интересы против рабочих, росло и ширилось, подготовляя почву для перехода от экономических конфликтов с отдельными хозяевами к более широкой политической борьбе. Жандармы каждую стачку готовы были рассматривать как бунт, но их действия сами расширяли число таких «бунтов».

Уже чтение манифеста 19 февраля 1861 г. об освобождении крестьян оказало свое воздействие на рабочих. И когда в апреле того же года на Людиновском заводе Мальцева исправник попытался наказать одного рабочего розгами, то рабочие завода, окружив исправника, не допустили этой расправы, а в ответ на аресты «зачинщиков» этой акции мастеровые завода прекратили работу и потребовали от исправника, чтобы он немедленно освободил арестованных или «их всех посадил бы»«Рабочее движение в России в XIX веке», т. II, ч. 1, стр. 41, 82..

Этим благородным актом пролетарской солидарности и открывается в сугдности новая эра рабочего движения в освобожденной от крепостного гнета России.

В те годы, однако, такие забастовки были еще большой редкостью. И сам заводчик, генерал Мальцев, остановку работ и порчу машин на одном из своих заводов приписывал как раз не гнусным действиям исправника, а чтению царского манифеста на его заводах, которое он объявил «вредным, неправильным и неудобным»«Рабочее движение в России в XIX веке», т. II, ч. 1, стр. 15.. Бывает же, что от страха и небо покажется с овчинку. А рабочая солидарность страшнее всего эксплуататорам труда. Не мудрено, что и «высочайший манифест» с перепугу может сойти в такой оказии за опасную прокламацию.

Удивляться тому, что всякие проявления активности рабочего класса вызывали невольный трепет в рядах его классовых врагов, не приходится. Этому содействовали и западная история рабочего движения со столь яркими его взлетами, как Парижская коммуна 1871 г., и собственный опыт русских фабрикантов со всей охраняющей их интересы полицейской ратью. Российский рабочий класс начал формироваться одновременно с русской буржуазией еще задолго до падения крепостного права. Но к 1861 г., после того как у нас в основном уже завершилась промышленная революция, промышленный пролетариат, насчитывая в своих рядах свыше 800 тыс. рабочих, представлял собой уже достаточно внушительную силу. Ему недоставало еще социалистической зрелости в сознании своих исторических задач, но и продвигаясь ощупью к их решению в повседневной классовой борьбе с буржуазией, это был уже, несомненно, вполне оформившийся класс.

Не считаться с этим очень весомым фактом в повседневной хозяйственной практике и политике не могли, конечно, даже самые лютые враги пролетариата. Но в теории они очень долго попросту замалчивали так называемый рабочпй вопрос, отрицая даже самое существование пролетариата в России. В 1870 г. в стачках на 17 крупных предприятиях участвовало свыше десятка тысяч забастовщиков. Факт — достаточно осязательный. И тем не менее на съезде фабрикантов в том же 1870 г. один из ораторов, Мясоедов, доказывал «полную невозможность в России борьбы труда и капитала», и в частности сделал такой утешительный вывод: У нас нет пролетариата, что составляет предмет зависти всех иностранных государствТам же, стр. 85.. Призрак коммунизма, бродивший по Европе, начинал уже тем временем обретать плоть и кровь в Парижской коммуне 1871 г. И хоть там этот призрак был потоплен в собственной крови коммунаров, он не давал спокойно спать стражам «порядка» даже в далекой России.

Число забастовок, несмотря на все усилия этих стражей в борьбе с ними, неудержимо росло высокими темпами. В годы кризисов и депрессий забастовки носили по преимуществу оборонительный характер, а в годы подъема — наступательный, бастующие чаще всего требовали повышения оплаты труда. Росло и число участников этих забастовок и волнений, даже в условиях неблагоприятной конъюнктуры. Правда, число их в ряде случаев осталось неизвестным, но, исходя из среднего числа участников на одну забастовку по всем случаям, где оно дано, и распространяя эти средние на все известные нам случаи за ряд лет, мы получим следующие итоги (табл. 3).

Как видим, забастовки и волнения, учтенные в данной сводке, охватывали в общем очень крупные фабрики и заводы. Возможно, впрочем, что известная часть волнений на мелких предприятиях, урегулированная мирным путем, без участия полиции, и не попала в общий их учет. Но и без них мы имеем дело уже с массовым движением, насчитывающим десятки и сотни тысяч участников. Во всяком случае в темпах своего роста оно намного опережало общий рост промышленного пролетариата в стране.

Особенно крупный скачок в числе стачек и забастовщиков начинается с 70-х годов. Растет, по-видимому, и классовое сознание. Один из жандармских офицеров в августе 1871 г. так рапортовал своему начальству о настроениях обследованных им строителей одной из железных дорог: Общий ропот и недоверие слышатся везде«Рабочее движение в России в XIX веке», т. И, ч. 1, стр. 550—551.. Один из уездных исправников, объясняя московскому губернатору князю Ливену в донесении от 15 июля того же года, почему участились стачки и почти повсеместно все рабочие проявляют сильную наклонность под разными предлогами бросать фабрики и заведения, привел прежде всего такое соображение: В прежнее время удерживал их страх быстрого разбирательства на месте и полицейской расправы, с парализованием же полицейской власти — жаловался он, намекая на результаты судебной реформы, — начали появляться стачки. Обращая внимание губернатора на «бедную, пьяную и неразвитую жизнь нашего рабочего класса», просвещенный исправник в то же время утверждал, что у нас собственно фабричного или заводского класса нет, поскольку эти рабочие выделяются из хлебопашцев-крестьянТам же, стр. 545, 546., почему они всякое лето уходят, бросая фабрики, к себе в деревню.

Очень любопытно, что эта убогая идейка уездного исправника тотчас же была использована и московским губернатором князем Ливеком в его записке от 24 ноября того же 1871 г. министру внутренних дел Тимашеву. В этой записке, составленной по поводу двух июльских стачек в Московском уезде, Ливен прежде всего сообщает, что «зачинщики» немедленно были арестованы полицией без всяких судебных проволочек. Но ломимо этого в ней сообщается о рабочих кружках и толках в кабачках и на свободе о том, что: а) фабриканты живут потом рабочих; б) они богатеют, разоряя рабочего; в)благодаря им, держащим всю торговлю в своих руках, рабочий волею-неволею должен работать исключительно на них; г) не будь их, рабочим легко бы самим сделаться мастерами; д) что, следовательно, ввиду такой несправедливости недурно бы разорить фабрикантов, выжигая их фабрики и машины. Конечно, из самодельных «толков» этого рода видно, что рабочие и сами уже пытались во многом разобраться. Но из пунктов гид совершенно ясно, что в их домыслах еще и не пахло социалистической теорией. Тем не менее мудрый губернатор тотчас же удостоверил, что эти толки навеяны извне, с Запада, и что в них содержится вкратце сжатый свод главных оснований социалистического рабочего катехизиса«Рабочее движение в России в XIX веке», т. II, ч. 1, стр. 280.. И вот этот сиятельный бюрократ, для которого русские рабочие были только «грубой, развратной и разгульной массой», находит,, однако, что в России «рабочему вопросу не пробил еще час». Его вывод очень категоричен: Вопрос антагонизма владельцев и людей, лишенных всякого имущества, не является еще у нас вопросом насущным; пролетариата у нас нетТам же, стр. 287..

Эта полицейская мудрость пыталась пролить успокоительный бальзам в сферах, обеспокоенных забастовочным движением. Стачки налицо, но пролетариата нет, гласила эта убогая мудрость, значит, «владельцам» капитала у нас еще не грозят такие опасности, как, скажем, Парижская коммуна. Но этот бальзам не мог устранить ни антагонизма между трудом и капиталом, ни всех его проявлений в растущем рабочем движении.

Очень поучительно, что не только явные враги народа, подобные сиятельному московскому губернатору, по и чуть ли не все «народники» во главе со своим лидером Н. К. Михайловским, тоже очень долго, вплоть до 90-х годов прошлого века, оспаривали факт развития капитализма в нашей стране, а сам Михайловский утверждал вопреки фактам, что в России еще надо создать пролетариат, что в России нет пролетариата, и тем самым вызвал достойную отповедь со стороны В. И. ЛенинаВ. И. Ленин Полное собрание сочинений, т. 1, стр. 199.. Слепота народников в этом памятном их споре с марксистами объясняется, конечно, прежде всего тем, что все их внимание было обращено к деревне и рабочим вопросом они меньше всего интересовались. Но любопытно, что н доныне еще находятся историки, которые утверждают, что «складывание пролетариата как «класса в себе» и его конституирование в «класс для себя» на почве соединения с социализмом в истории русского пролетариата почти совпали, и относят этот момент к концу XIX — началу XX вв.Л. М. Иванов К вопросу о формировании промышленного пролетариата в России.— «История CCGP», 1958, No 4, стр. 51.

Если согласиться с этими мнениями и признать, что до конца XIX в. в России еще не сформировался пролетариат даже на первом досоциалистическом этапе его развития, когда господство капитала создает для него одинаковое положение и общие интересы и он в борьбе сплачивается и конституируется как класс, противостоящий классу капиталистов, то придется признать и все вытекающие отсюда выводы. Если пролетариат как класс сформировался в России только к концу века и, стало быть, его заведомо не было в 70-х и 80-х годах, то не было, значит, у нас в эти годы я крупной буржуазии, ибо оба эти класса создаются одновременно уже в результате промышленного переворота. Но если у нас не было этих классов, то не могло быть и классовой борьбы между ними. Да и развитие капитализма при отсутствии их немыслимо. Значит в споре народников с марксистами по этому вопросу следует признать правыми народников? Но в таком случае и отрицавшие наличие пролетариата в России 70-х годов господа Ливены и Мясоедовы были тоже правы? А В. И. Ленин, высмеивавший по тому же поводу Михайловского, ошибался?

Но не проще ли признать ошибочной концепцию тех советских историков, которые, недостаточно считаясь с некоторыми историческими фактами, незаметно для себя скатываются на заведомо порочные и чуждые нам позиции?

Конечно, отрицать наличие борющегося пролетариата и замалчивать как некую постыдную болезнь буржуазного общества «рабочий вопрос» в полном его действии оказалось невозможно даже в царской России. Шила в мешке не утаишь. И рабочее движение даже на первом его этапе чисто экономических забастовок все чаще опровергало на практике фальшивые измышления Мясоедовых и Ливенов и близорукие теории народников. Уже в мае 1870 г. в результате крупной стачки на Невской бумагопрядильной фабрике в Петербурге (800 рабочих) судебный процесс над ее виновниками раскрыл такую жуткую картину эксплуатации труда и действительных виновников забастовки, что даже вся подцензурная пресса, несмотря на запреты писать о стачках, заговорила о появлении рабочего класса в стране«Рабочее движение в России в XIX веке», т. II, ч. 1, стр. 48.. Дело было настолько скандальным, что по велению самого царя циркуляром от 6 июля 1870 г. предложено было всем губернаторам расправляться впредь с забастовщиками, не допуская дела до судебного разбирательстваТам же, стр. 242..

Такие рабочие забастовки, пока их можно было рассматривать как явление новое и довольно редкое, не мешали еще, как это было в том же 1870 г. на съезде фабрикантов, болтать о невозможности в России борьбы труда и капитала. Но борьба эта все сильнее и ярче разгоралась. И уже забастовка на крупнейшей в стране Кренгольмской мануфактуре близ Нарвы в августе-сентябре 1872 г. вновь приковала общее внимание все к тому же «рабочему вопросу». На мануфактуре эксплуатировалось самым беспощадным образом до 7000 рабочих, русских и эстонцев, в том числе до 1500 детей, работавших по 13—14 часов в сутки. Стачка была очень дружная и упорная. Арестованных товарищей рабочие освободили силой. Для ликвидации забастовки потребовался целый полк солдат. Сами жандармы признали, что в этой стачке не было ничего политического и что причиною всех беспорядков на Кренгольмской мануфактуре было полное бесправие фабричных рабочих и совершенный произвол фабричного начальства…Там же, стр. 332, 338, 352, 405. Тем не менее подверглись жестоким репрессиям — вплоть до отправки в арестантские роты и на каторгу — только рабочие. Но в своей «записке» царю об этой забастовке III отделение, уже отнюдь не пытаясь отрицать наличие в России рабочего класса, отмечает даже высокую его сознательность. Рабочие, видимо, сознали, что завод… без них ничто,— с грустью докладывают царю свои выводы жандармы. Это сознание и породило в настоящее время тот дух единомыслия, который так часто стал проявляться между рабочими,— объясняют они царю. «Весьма грустно»,— вторит им Александр II собственноручной пометкой на том же документе.Там же, стр. 52.

Рабочее движение и социализм весьма долго не только за рубежом, но и в России за весь народнический период его эволюции развивались в основном самостоятельно. Но между ними никогда не было непроницаемых перегородок. И даже в первой после реформы стачке на Людиновском заводе в 1861 г. среди ее пострадавших «зачинщиков» было двое рабочих — Яков Дарочкин и Василий Вьюшкин, охваченных уже до того революционной пропагандой в тех или иных ранних народнических кружках. Заводили связи с рабочими еще революционные кружки Ишутина и «чайковцев» начиная с 60-х годов. Идеи социализма проникали в рабочую среду и через прифабричные воскресные школы в 1861–1862 гг.«Рабочее движение в России в XIX веке», т. II, ч. 1, стр. 43, 586 и сл. В 1871 г. шефу жандармов поступают сведения об организации революционных кружков «из рабочих» в Москве с целью организации стачек и бунта на легальной почвеТам же, стр. 601. и тому подобных проектах. В 1873—1874 гг. велась революционная пропаганда среди рабочих Петербурга в кружках С. С. Синегуба и др. с участием в них А. В. Долгушина, Д. И. Клеменца, С. М. Кравчинского, П. А. Кропоткина, Софьи Перовской, Д. М. Рогачева, Л. Э. Шишко и др. Сходки рабочих собирались в квартирах рабочих Петра Алексеева, братьев Петерсонов. Участвовал и них и слесарь Виктор Павлович Обнорский. Все эти имена широко известны в истории революционного движения. Многие из них сложили свои головы в рядах героической партии «Народной Воли». Но участие их в рабочем движении было слишком эпизодическим и мимолетным, чтоб оставить в нем столь же глубокий след.

Тем не менее рабочее движение все чаще соприкасалось с социалистической идеологией. Так уже в 1875 г. в Одессе организуется «Южнорус ский союз рабочих» с задачей «пропаганды идей освобождения рабочих из-под гнета капитала и привилегированных классов». В союз, организованный Евгением Осиповичем Заславским, входили и связанные с ним кружки в Харькове, Ростове, Таганроге и Орле. В Одессе состояло в союзе до 300 членов. К концу года он был основательно разгромлен жандармамиТам же, ч. 2, стр. 103, 105, 158.. Но ряд кружков в Одессе и Херсоне продолжал свою деятельность вплоть до 1881 г., причем в одном из них еще в 1878—1879 гг. мирно занимался обучением рабочих Андрей Желябов, в других — его друзья Фроленко, Колоткевич и Тригони, а с 1879 г. и «чернопередельцы» Аксельрод и СтефановичТам же, стр. 498.. Вместе с тем в документах III отделения мы находим многочисленные сообщения за 1875 г. о распространении запрещенной литературы и революционной пропаганды среди рабочих на фабриках Москвы, Иваново-Вознесенска и Петербурга с активным участием в ней самых передовых рабочих — Петра Алексеева, Семена Агапова и др.Там же, стр. 14–60. В 1876 г. можно отметить уже первую политическую демонстрацию на Казанской площади в Петербурге с участием рабочих, на которой выступал с речью Г. В. Плеханов. А в 1878 г. в Петербурге возник «Северный союз русских рабочих», в программе которого уже значилось, что по своим задачам он примыкает к оотгаал-демократическим рабочим партиям Запада, хотя и эта программа была еще не совсем свободна от политической незрелости народнических влияний.

За десятилетие 1875—1884 гг. мы насчитали 242 забастовки и 112 волнений с общим числом участников до 215 тыс.В их числе следует отметить крупную забастовку на Сормовском заводе, где 23 марта 1882 г. появились впервые в организации стачек прокламации. За следующее десятилетие мы наблюдаем дальнейший рост рабочего движения (табл. 4). В приведенной таблице недоучтено из-за отсутствия данных число участников по 83 забастовкам и 106 волнениям. Среднее число участников по остальным — 866 на одну стачку и 690 на одно волнение, что с распространением этих средних на все случаи дает по всем учтенным забастовкам и волнениям 280 + 144 = 424 тыс. участников. Это почти вдвое больше их итога за 1875—1884 гг. Но росло не только количество, но и сознательность забастовщиков.

Уже с первой же за этот период забастовки в январе 1885 г. на Никольской мануфактуре Морозова в Орехове-Зуеве открывается новый этап рабочего движения. Эта грандиозная забастовка (до 8000 рабочих) в атмосфере политической реакции, наступившей после цареубийства 1 марта 1881 г. и полного разгрома партии «Народной Воли», всколыхнула всю страну. Правительство, считавшее все силы революционного движения окончательно подавленными, было крайне встревожено. Новому царю Александру III сразу же померещилось возрождение старой, но еще не забытой опасности. Стачка началась 7 января, но уже на другой день сам царь на докладе о ней министра внутренних дел Д. Толстого обнаружил свои чувства в следующей резолюции: «Я очень боюсь, что это дело анархистов»,— писал струсивший царь, имея в виду под этим именем, конечно, бесстрашных деятелей «Народной Воли». Но опасность была гораздо больше, чем он думал.

Во главе стачки оказался не террорист, а один из испытанных уже в забастовочном движении деятель «Северного союза русских рабочих», ткач Петр Монсеенко. И опасность для царского режима и всей буржуазии вырастала как раз из того факта, что революционное движение становилось все более массовым и классовым движением пролетариата. Морозовская стачка была только первым серьезным, но довольно показательным шагом на этом пути. Начатая в условиях промышленной депрессии и застоя, она отразила самые крайние формы эксплуатации труда методами совершенно бесконтрольного штрафования рабочих в пользу хозяев со снижением этим способом уже и без того сниженной оплаты труда на десятки процентов. На помощь хозяевам были брошены войска, до 300 рабочих было арестовано, свыше 800 выслано на родину. На суде, с участием присяжных, «зачинщикам» забастовки было предъявлено обвинение по ста одному пунктам. Но вскрытая на суде система эксплуатации была так отвратительна, общественное сочувствие рабочим столь очевидно, что брошенные на скамью подсудимых рабочие по всем пунктам были судом оправданы.

Экономическая рабочая Лачка стала в этих условиях большим политическим событием. Вызванный ею закон о штрафах от 3 июня 1886 г., запретивший их обращать в пользу предпринимателей, и учреждение фабричной инспекции были уже реальной победой рабочего класса, ибо действие и\ распространялось на все, подчиненные фабричной инспекции, фабрики и заводы. Это значение морозовской стачки особо было подчеркнуто реакционной печатью того времени. Негодуя по поводу оправдания забастовщиков судом присяжных в г. Владимире по всем 101 пунктам, известнейший реакционер М. Н. Катков с издевкой над этим приговором писал в «Московских Ведомостях»: Вчера в старом богоспасаемом граде Владимире раздался сто один салютационный выстрел в честь показавшегося на Руси рабочего вопроса. Итак, да здравствует рабочий вопрос!…

В сущности говоря, Катков сильно запоздал с этим открытием. Его признание свидетельствовало лишь о том, что значение рабочего вопроса в России становится очевидным даже слепым от рождения мракобесам. Но столь очевидные успехи рабочего движения привлекали к себе внимание не только врагов, но и друзей. Неудачи народников в их пропаганде социалистических идей в русской деревне привели уже многих из них к полному разочарованию и пересмотру своей идеология. Как известно, за границей уже в 1883 г. из таких вчерашних народников образовалась первая социал-демократическая «Группа освобождения Труда» во главе с Г. В. Плехановым, который еще до своей вынужденной эмиграции за границу сам принимал активное участие в руководстве одной из стачек в России. В декабре 1883 г. возникла, по инициативе Д. Н. Благоева, первая марксистская организация в Петербурге, охватившая в 14 рабочих кружках до 100—150 рабочих. В январе и июле 1885 г. эта организация выпустила два номера подпольной социал-демократической газеты «Рабочий», появление которой, как и Морозовская забастовка, было целым событием в революционных кругах столицы. С тех пор мы наблюдаем немало социал-демократических групп, ведущих пропаганду в рабочей среде (группы Павла Точисского в 1885–1886 гг. и М. И. Бруснева в 1889–1893 гг. в Петербурге, Н. Е. Федосеева в Казани и много других в Нижнем Новгороде, Туле, Иваново-Вознесенске, Харькове, Минске и Вильно, Риге, Либаве, Тифлисе и т. д.).

Весь этот период, однако, все эти кружки представляли еще рассыпанную храмину. В них многие рабочие уже приобщились к социализму, но рабочее движение развивалось еще само по себе, вне всякой организационной связи с социал-демократическими ячейками и во всяком случае без социалистического им руководства. В. И. Ленин рассматривает весь этот период, вплоть до 1895 г., как период теоретического основания социал-демократии и «утробного» ее развития. Лишь с образованием в 1895 г. «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» в Петербурге, а затем и в других городах, внесение в рабочее движение социалистического сознания стало делать все более заметные успехи. От замкнутой в кружках социалистической пропаганды партийные круги перешли к активной агитации и прямому воздействию на ход рабочего движения. И это сразу сказалось на самом характере социал-демократического рабочего движения.

Для самого сжатого его обозрения достаточно привести следующую картину забастовочного движения в России с 1895 г. до Великой Октябрьской революции 1917 г. (табл. 5).

Таблица эта, составленная по официальным данным фабричной инспекции, не охватывает горнозаводской промышленности, не учитывает массовых забастовок железнодорожников 1905 и 1917 гг. и вообще едва ли отличается достаточной полнотой учетаВ горной и горнозаводской промышленности учтено забастовщиков в 1914 г.— 16284, в 1915 г.— 17596, в 1916 г.—76903, в 1917 г. (январь-февраль) — 5326. К. Яковлева. Забастовочное движение в России. Материалы ho статистике труда, вып. 8. М., 1920, стр. 56.,. И все же она поражает небывалым ростом забастовочного движения за весь этот период по сравнению с предшествующими годами. Если за 1885—1894 гг. насчитывалось всего 324 слу- чая забастовок, то за 1895—1904 гг. их было уже 1715 по числу заведений, охваченных стачками, т. е. в 5,3 раза больше, а за 1905—1914 гг. — уже 33572, т. е. еще раз в 20 больше предшествующего десятилетия. Характерно, что в этот период впервые появляются забастовки с политическими требованиями и что число таких забастовок (возрастает еще более поразительными темпами: со 178 за 1895—1904 гг. до 21419 за следующее десятилетие, т. е. увеличивается в 120 раз. Но самое поразительное это те пиковые взлеты числа забастовок и забастовщиков, какими отмечены 1905 и 1917 революционные годы, за которые число политических забастовок превышает в два-три раза число экономических при общем росте тех и других. Этот рост рабочего движения в гармонических сочетаниях экономической и политической борьбы пролетариата лучше всего свидетельствует и о росте партийного влияния на его формы и о том, что оно в полном смысле этого слова было социально-демократическим.

Эти красноречивые факты и цифры представляют живейший интерес и наталкивают на чрезвычайно поучительные выводы. Охватывая весь период идеологической подготовки великой русской революции с первых робких итогов нашего рабочего движения вплоть до октября 1917 г., они заключают в себе богатейшие материалы для ответа на один весьма неясный и трудный вопрос: почему мы первые в мире оказались у врат социализма?

Россия одна из наиболее отсталых в культурном отношении стран Европы. Это страна земледельческая по преимуществу. Индустриальный пролетариат составлял в ней ничтожное меньшинство трудящегося населения страны. И все же этот пролетариат, будучи количественно в несколько раз слабее пролетариата Германии, Англии или Америки, оказался первым у врат социализма. Он первый решительно взял власть в свои руки и вот уже почти полвека так крепко дер^кит ее, что вышибить у него ее не могут все силы мирового империализма.

Как же объясняется эта на первый взгляд столь парадоксальная загадка?

Некоторыми говорилось о том, что именно наша отсталость и объясняет, почему мы впервые не выдержали тяжести империалистической войны. Наша истомленная войной страна накопила к решительному моменту слишком много оснований для недовольства режимом, подвергшим ее столь тяжелым испытаниям. И самый режим этот, опиравшейся на слишком слабый экономический базис, был настолько расшатан мировой войной, что распался под первым же натиском революционной волны.

Такое объяснение годилось бы еще, пожалуй, да и то с грехом пополам, для февральской революции. С грехом пополам, ибо и февральскую революцию оно объясняет лишь наполовину. Царский режим неизбежно должен был пасть. Но под чьими ударами?

Легче всего он мог пасть жертвой своей собственной неспособности, под ударами одного из назревших уже военно-патриотических заговоров. Его могла принудить к капитуляции и какая-нибудь новая волна народнического терроризма, выступающего с револьвером и бомбой в руках, опираясь на поддержку радикальной интеллигенции и сочувствие своей уравнительной идеологии широких крестьянских масс. В обстановке всеобщего презрения его могли рано или поздно свалить даже иерихонские трубы Родичевых, Маклаковых и тому подобных думских трубадуров нашей либеральной демократии. Возможно, что этот жалкий старый режим мог спасовать в конце концов даже перед ослиной челюстью какого-нибудь Гучкова в роли нового горе-Самсона фрондирующей отечественной буржуазии.

Но почему же все эти весьма разнообразные возможности были предупреждены и исключены одним стихийным взмахом массовой пролетарской забастовки? Крестьянским характером страны и нашей индустриальной отсталостью этот факт во всяком случае не объясняется.

В самом деле, почему в отсталой крестьянской стране революционный пролетариат но только нашел в себе достаточно сил, чтобы опрокинуть подгнивший царский режим, но и так сказочно быстро — в одно лето — созрел для того, чтобы, свергнув гнет буржуазии, самому стать у власти? И почему эта власть так легко и так неотвратимо естественно, как созревший плод, пала к его ногам? И почему он оказался в силах так прочно ее удержать? И почему, например, немецкий пролетариат, гораздо более богатый в те годы опытом и мощный численностью, вступив после падения своего абсолютизма осенью 1918 г. на тот же путь, на каком мы оказались весной 1917 г., до сих пор даже после поражения фашизма безрезультатно борется в Западной Гермапим за Советскую власть и диктатуру пролетариата?

Но если наличность пролетарской власти в Советской России остается неоспоримым фактом, а объяснение этого факта нашей индустриальной отсталостью было бы по «меньшей мере невразумительным, то в чем же мы должны искать более вразумительных объяснений?

Обращаясь к истории развития нашего хозяйственного уклада и борьбы классов, мы сможем отметить здесь следующие две характерных особенности. Первая из них лежит в области экономической. Это — высокая степень концентрации нашего индустриального хозяйства. Она свидетельствует, что русский капитализм, несмотря на всю юность, или, вернее, именно вследствие этой юности, отнюдь но приходится характеризовать, как слишком отсталый В. И. Ленин еще в 1908 г. отметил то противоречие, которое глубже всего объясняет русскую революцию: самое отсталое землевладение, самая дикая деревня — самый передовой промышленный и финансовый капитализм!Полное собрание сочинений, т. 16, стр. 417.. . Вторая особенность — в области политики. Мы имеем в виду царский режим со всеми его атрибутами.

Чтобы оценить по достоинству значение указанных двух особенностей русского уклада по сравнению с Западом, приведем несколько фактов и цифр.

В России не было промысловых переписей. Учета мелкой промышленности ремесленного типа вовсе нет. Учет крупной промышленности тоже далеко не полон по сравнению с данными германской или американской статистики. Но все же в отношении более крупных предприятий такое сравнение возможно. Что же оно дает?

Если отбросить для сравнимости данных наиболее мелкие предприятия с числом рабочих до 20 человек, а из оставшихся учесть, какая доля по числу рабочих падает на самые крупные с цензом свыше 1000 человек, то получим следующий процент концентрации индустриальных рабочих в крупнейших предприятиях:

Как видим, степень концентрации рабочих в крупных предприятиях для России по меньшей мере вдвое выше германской и даже американской нормы. Но нужно еще учесть, что указанные коэффициенты для России заведомо преуменьшены, ибо в использованные для их исчисления данные фабричной инспекции не вошли наиболее крупные казенные и все металлургические заводы. По обследованию Погожева, включение в учет и этих заводов повышает норму концентрации рабочих на крупнейших русских заводах для 1902 г. с 31,5 до 47,6%, т. е. еще в 1,5 разаН. В. ПогожевУчет численности и состава рабочих в России. СПб., 1906 ,стр. 45, 59—60 и ел.. Таким образом, относительный вес крупной промышленности в России можно считать раза в 3 выше, чем в Германии и Соединенных Штатах.

Но и абсолютные итоги крупной промышленности весьма показательны. Общий итог рабочих во всех заведениях обрабатывающей промышленности с цензом более 20 лиц составлял для Германии в 1907 г. около 4,5 млн. рабочих (и служащих), для Соединенных Штатов в 1909 г.— 5662 тыс. и в 1914 г.— 6112 тыс. рабочих. В России соответствующие итоги давали гораздо меньше: в 1902 г. всего около 2 млн. и в 1914 г. около 2,8 млн. рабочих, не включая сюда горнорабочих (около 500 тыс.) и фабрично-заводских служащих (более 200 тыс.).

Зато на крупных предприятиях с числом рабочих выше тысячи в Германии было в 1907 г. едва 655 тыс. фабрично-заводских рабочих, в Соединенных Штатах в 1914 г. 1,255 тыс., тогда как в России уже в 1902 г. их было более 980 тыс., а к 1914 г. во всяком случае не менее 1,3 млн. (со включением казенных и металлургических, но без горных заводов), т. е. больше, чем даже в Америке. При этом в среднем на таких крупнейших заводах в Германии в 1907 г. работало 1980 рабочих, в Соединенных Штатах в 1914 г.— 1940 рабочих, а в России уже в 1902 г.— 2490 рабочих.

И еще один факт. Заводов-гигантов с числом рабочих свыше 5 тыс. насчитывалось в Германии в 1907 г. всего 12 со 119 тыс. рабочих, тогда как у нас в одном Петрограде перед революцией таких заводов-«большевиков» было больше, чем во всей Германии (14 заводов, 132 тыс. рабочих), по всей же России насчитывалось уже в 1902 г. 35 заводов с 270 тыс. рабочих.

Таким образом, Россия, страна заводов-«большевиков» и вообще крупнейшей капиталистической индустрии преимущественно, слишком «отсталой» в этом отношении, но сравнению со своими западными соседями, едва ли может быть признана.

Это первый (вывод. Но все ого значение будет понятно лишь тогда, когда мы установим другой очень важный факт, что вся революционная активность пролетариата концентрируется как раз почти исключительно в крупной промышленности, на заводах-«большевиках».

Вся история забастовочного движения в России доказывает это с полной несомненностью. Забастовки — испытанное средство борьбы во всех странах, но все же распространенность этого метода борьбы весьма различная для разных стран. Для иллюстрации приведем несколько цифр (табл. 6).

Приведенные в таблице данные по России сильно преуменьшены, так яак относятся только к заведениям, подчиненным фабричной инспекции. С учетом казенных и металлургических заводов их пришлось бы увеличить, судя по числу неучтенных рабочих в этих заводах, по меньшей мере на 30%. Но и без того русские цифры для забастовок являются рекордными.

Итак, если русских рабочих и меньше, они гораздо активнее в коллективном отстаивании своих классовых интересов. Если забастовочную активность русского рабочего, т. е. число забастовок на одного рабочего в год, принять за 100, то активность американского рабочего выразится, примерно, числом 35, а немецкого цифрой 17. Говоря иначе, каждый русский рабочий по своей забастовочной активности стоит трех американских или шести немецких.

И в этом нет ничего удивительного, ибо забастовочная активность пролетариата есть прямая функция размеров предприятий. Чем выше размер предприятий, тем больше процент бастующих из общего их числа.

Вот, например, несколько итогов (табл. 7).

В среднем за 16 лет активность мелких предприятий была в восемь раз ниже, чем у самых крупных. В годы общего революционного подъема она относительно несколько поднимается (до ⅕ высшей нормы), но зато в годы реакции еще быстрее падает (до 1/27 этой нормы). Ясно, стало быть, какую скромную роль играют рабочие мелкой и даже средней промышленности в общей классовой борьбе пролетариата. По числу забастовщиков на долю всех мелких и средних предприятий — до 500 рабочих — приходилось в 1905 г. не более 37,6%, в 1910 г. еще меньше — едва 30%. Таким образом, на долю более крупной промышленности приходится не менее ⅔ всей забастовочной активности.

И если в мелких предприятиях (до 20 рабочих) даже в бурном 1905 г. бастовало всего 47% их числа, то на заводах-«болыпевиках», с тысячами рабочих, этот процент поднимается до 232, т. е. каждый завод бастовал здесь больше 2 раз в году.

Мы уже видели выше, что, скажем, германский или американский пролетариат, хотя и был многочисленнее русского, но сосредоточен он в основном в мелком л среднем производстве. Говоря иначе, средний размер предприятий на Западе ниже, чем в России. Отсюда ясно, что и боевая забастовочная активность этого пролетариата должна быть соответственно ниже. Она и была там ниже уже вследствие одного лишь экономического факта — более низкой концентрации капиталистического производства в передовых странах Запада. В отсталую Россию капитализм вторгся сразу вооруженным с ног до головы, уничтожая этим всякую возможность соперничества с собою со стороны мелкого производства. Он сразу сосредоточил крупные массы рабочих в немногих предприятиях и поставил их этим в условия, наиболее благоприятные для воспитания классового самосознания и коллективной активности.

Это одно уже объясняет многое, но не все. Экономической обстановке содействовала в том же направлении и политическая. Крупное капиталистическое производство у нас сочеталось с абсолютизмом. На Западе рабочий мог питаться иллюзиями, что за него кто-то другой — в лице избранных им представителей — стоит на страже его интересов в парламенте. Это очень долго усыпляло его политическую активность. До самого последнего времени он почти вовсе не упражнял своей коллективной воли для непосредственного, прямого воздействия на весь государственный строй своей страны. Забастовки у него в лучшем случае служили для экономического воздействия-на своих непосредственных угнетателей и эксплуататоров, отнюдь не задевая их общей классовой организации господства.

Иначе обстояло дело у нас.

У русских рабочих не было никаких конституционных гарантии. Мо у них не было и никаких парламентских иллюзий. В России были лишь парламентские скамьи, с которых рабочим депутатам довольно легко было угодить на каторгу. Но на каторгу у нас нетрудно было попадать рабочим и прямым путем. И наши рабочие пошли прямыми путями, минуя всякие парламентские околицы и закоулки. На всякий акт произвола, большой пли маленький, будь то арест товарища или массовые расстрелы рабочих на Ленских приисках, преследование рабочей прессы пли разгром рабочих организаций, наши рабочие отвечали забастовкой протеста. И не мудрствуя лукаво в тонких различиях интересов хозяйского правительства от интересов самих хозяев, эти рабочие, не щадя себя, били с плеча в самое больное место буржуазии — по ее кошельку.

Царский режим сдерживал рост и обострял формы борьбы социалистических организаций в России, но вместе с тем и очищал их ряды от всяких случайных «попутчиков», ревизионистов, оппортунистов, которыми так богаты легальные социалистические партии Западной Европы. Эти партии были много богаче рабочей партии, выпестованной В. И. Лениным. Значительно они превосходили ее и количественно, но это было лишь в ущерб их качеству. Зато можно было сказать с уверенностью, что более принципиальной и решительной, чем партия Ленина, не было ни в одной другой стране. И конечно, такие качества этой партии как нельзя более соответствовали историческим задачам революционного рабочего движения. Царские сатрапы долго утешались тем, что «у нас,— как они говорили,— слава богу, нет парламента». И у нас уже по необходимости российский героический пролетариат, вдохновляемый своей классовой партией, много лет воспитывал в себе революционный закал теми методами, какие можно назвать методами прямого действия: от массовых местных стачек и манифестаций до всеобщей генеральной забастовки по всей стране и вооруженного восстания в подходящий момент.

Правда, русские рабочие не знали, что это самое и называется «методами прямого действия», как мольеровский мещанин не знал, что всю свою жизнь он говорит «прозой». Но от этого дело не меняется. И факт, что с 1895 по 1916 г. 60% забастовок в России были политическими выступлениями пролетариата, остается фактом.

Законы коллективной психологии в области классовой борьбы еще очень плохо исследованы. Это не то, что законы физики. Там нас не удивило бы, что миллионы тонн воды, распыленной по большой поверхности, образуют лишь лужи, а десятая доля той же воды, поднятая и сосредоточенная в высоком водоеме, свергаясь оттуда водопадом, способна произвести громадную полезную или разрушительную работу. Точно так же нас ничуть не смутило бы, что неизмеримый запас электричества при нулевом потенциале ни в чем себя не проявляет, а небольшая его доза, аккумулированная в лейденской банке при высоком потенциале, убивает, как молния.

Но разве не такую же сгущенную ударную силу представляла собою перед революцией коллективная воля русского пролетариата, сосредоточенная в значительных массах на заводах-«большевиках» наших крупнейших промышленных центров и поднятая широкой практикой прямого действия до высокого потенциала революционной энергии?

Многим представляется непостижимым, какими судьбами последний по времени выступления на арену истории и самый малочисленный отряд международного пролетариата мог выдвинуться на самые передовые позиции мировой борьбы за социализм и оказаться у заветного порога новой эры истории человечества. И когда это непостижимое стало реальным фактом, они не верят своим глазам.

А между тем все, по-видимому, гораздо проще, чем кажется. Там, где нужно прокладывать новые, еще не проторенные пути, там, где требуется исключительная инициатива, решимость и энергия, там, где коллективная воля стоит перед задачей преодолеть инерцию масс, сдвинуть их с мертвой точки и увлечь за собой вперед, одним словом, там, где речь идет о революции,— решает дело не пассивное большинство, а активное меньшинство, способное увлечь за собой инертное большинство. Говоря иначе, в авангарде революции всегда будут те отряды пролетариата, которые обладают наиболее высоким потенциалом революционной энергии.

Дело, значит, здесь не в количестве, а в качестве.